Женские зимние меховые шапки - № 20
– Ну, ты убогий.
На вопль Ефросиньи, по своей нечеловеческой пронзительности сопоставимый с
возможным проявлением страданий голосистой свиньи, насилуемой несравнимо более
крупным хищником, из дома вышла Авдотья, не любившая смотреть за разделкой
добычи. Прошло несколько секунд, прежде чем останки животного, безумный крик
Ефросиньи и недоуменно-растерянный вид Жоана сложились для Авдотьи в единую
картину нелепой ночной трагедии. Тогда все трое пришли в движение. Ефросинья то
взывая к небесным защитникам, то повторяя имя убиенного питомца, понеслась
восвояси. Запричитавшая Авдотья запрыгала вокруг Карамбу, который, в свою
очередь, не выпуская из рук топор и ногу Кони, пожимал плечами, лепетал на своем
нерусском и беспокойно вращался согласно перемещениям хозяйки…
– Смотри, осторожнее с ним. Кто знает, что в черной его голове, – напутствовала
перед расставанием подругу Ефросинья, – Ну давай. Зайду еще вечером, – махнула
она и поспешила домой, предвкушая как сразит историей о лесном происшествии
мужа, завзятого скептика Игната.
Когда во двор Авдотьи ворвался с ружьем муж Ефросиньи Игнат, Карамбу уже там не
было. Посреди двора подобно бледной затушенной свечке недвижимо стояла хозяйка и
в отрешенном безмолвии прислушивалась к странным процессам внутри своего тела –
уже знакомая опустошающая сила плавила в ее сердце едва обретенную вновь
надежду, создавая в груди физически ощутимую тяжесть. В тот миг Жоан Антуан,
по-прежнему сжимавший топор и оттяпанную собачью конечность, с верным луком и
колчаном стрел за спиной все глубже внедрялся в лес.